Неточные совпадения
Когда он ушел, ужасная грусть стеснила мое сердце. Судьба ли нас свела опять на Кавказе, или она нарочно сюда приехала, зная,
что меня встретит?.. и как мы встретимся?.. и потом, она ли это?.. Мои предчувствия меня никогда не обманывали. Нет в мире человека, над которым прошедшее приобретало бы такую власть, как
надо мною. Всякое напоминание о минувшей печали или радости болезненно ударяет в мою душу и извлекает из нее все
те же звуки… Я глупо создан: ничего не забываю, — ничего!
— Экой разбойник! — сказал второй казак, — как напьется чихиря, так и пошел крошить все,
что ни попало. Пойдем за ним, Еремеич,
надо его связать, а
то…
Вообразите,
что у меня желчная горячка; я могу выздороветь, могу и умереть;
то и другое в порядке вещей; старайтесь смотреть на меня, как на пациента, одержимого болезнью, вам еще неизвестной, — и тогда ваше любопытство возбудится до высшей степени; вы можете
надо мною сделать теперь несколько важных физиологических наблюдений…
Ну,
что прикажете отвечать на это?.. Я стал в тупик. Однако ж после некоторого молчания я ему сказал,
что если отец станет ее требовать,
то надо будет отдать.
Вот они и сладили это дело… по правде сказать, нехорошее дело! Я после и говорил это Печорину, да только он мне отвечал,
что дикая черкешенка должна быть счастлива, имея такого милого мужа, как он, потому
что, по-ихнему, он все-таки ее муж, а
что Казбич — разбойник, которого
надо было наказать. Сами посудите,
что ж я мог отвечать против этого?.. Но в
то время я ничего не знал об их заговоре. Вот раз приехал Казбич и спрашивает, не нужно ли баранов и меда; я велел ему привести на другой день.
«Я говорил вам, — воскликнул он, —
что нынче будет погода;
надо торопиться, а
то, пожалуй, она застанет нас на Крестовой.
— Я думаю,
что у него очень хорошая мысль, — ответил он. — О фирме, разумеется, мечтать заранее не
надо, но пять-шесть книг действительно можно издать с несомненным успехом. Я и сам знаю одно сочинение, которое непременно пойдет. А
что касается до
того,
что он сумеет повести дело, так в этом нет и сомнения: дело смыслит… Впрочем, будет еще время вам сговориться…
А главная основа предприятия в
том,
что будем знать,
что именно
надо переводить.
— Раскольников, студент, был у вас назад
тому месяц, — поспешил пробормотать молодой человек с полупоклоном, вспомнив,
что надо быть любезнее.
В раздумье остановился он перед дверью с странным вопросом: «
Надо ли сказывать, кто убил Лизавету?» Вопрос был странный, потому
что он вдруг, в
то же время, почувствовал,
что не только нельзя не сказать, но даже и отдалить эту минуту, хотя на время, невозможно.
Во
что бы
то ни стало
надо решиться, хоть на что-нибудь, или…
У папеньки Катерины Ивановны, который был полковник и чуть-чуть не губернатор, стол накрывался иной раз на сорок персон, так
что какую-нибудь Амалию Ивановну, или, лучше сказать, Людвиговну, туда и на кухню бы не пустили…» Впрочем, Катерина Ивановна положила до времени не высказывать своих чувств, хотя и решила в своем сердце,
что Амалию Ивановну непременно
надо будет сегодня же осадить и напомнить ей ее настоящее место, а
то она бог знает
что об себе замечтает, покамест же обошлась с ней только холодно.
О
том,
что дело
надо сделать топором, решено им было уже давно.
— Соня, у меня сердце злое, ты это заметь: этим можно многое объяснить. Я потому и пришел,
что зол. Есть такие, которые не пришли бы. А я трус и… подлец! Но… пусть! все это не
то… Говорить теперь
надо, а я начать не умею…
— Понимаю (вы, впрочем, не утруждайте себя: если хотите,
то много и не говорите); понимаю, какие у вас вопросы в ходу: нравственные,
что ли? вопросы гражданина и человека? А вы их побоку; зачем они вам теперь-то? Хе, хе! Затем,
что все еще и гражданин и человек? А коли так, так и соваться не
надо было; нечего не за свое дело браться. Ну, застрелитесь;
что, аль не хочется?
— Нет, брат, не но, а если серьги, в
тот же день и час очутившиеся у Николая в руках, действительно составляют важную фактическую против него контру — однако ж прямо объясняемую его показаниями, следственно еще спорную контру, —
то надо же взять в соображение факты и оправдательные, и
тем паче
что они факты неотразимые.
— Ну, слушай: я к тебе пришел, потому
что, кроме тебя, никого не знаю, кто бы помог… начать… потому
что ты всех их добрее,
то есть умнее, и обсудить можешь… А теперь я вижу,
что ничего мне не
надо, слышишь, совсем ничего… ничьих услуг и участий… Я сам… один… Ну и довольно! Оставьте меня в покое!
Я в
том смысле,
что тут
надо бы поболее точности, так сказать, более наружной определенности: извините во мне естественное беспокойство практического и благонамеренного человека, но нельзя ли тут одежду, например, особую завести, носить что-нибудь, клеймы там,
что ли, какие?..
— Э-эх, Соня! — вскрикнул он раздражительно, хотел было что-то ей возразить, но презрительно замолчал. — Не прерывай меня, Соня! Я хотел тебе только одно доказать:
что черт-то меня тогда потащил, а уж после
того мне объяснил,
что не имел я права туда ходить, потому
что я такая же точно вошь, как и все! Насмеялся он
надо мной, вот я к тебе и пришел теперь! Принимай гостя! Если б я не вошь был,
то пришел ли бы я к тебе? Слушай: когда я тогда к старухе ходил, я только попробовать сходил… Так и знай!
В эту самую минуту Амалия Ивановна, уже окончательно обиженная
тем,
что во всем разговоре она не принимала ни малейшего участия и
что ее даже совсем не слушают, вдруг рискнула на последнюю попытку и с потаенною тоской осмелилась сообщить Катерине Ивановне одно чрезвычайно дельное и глубокомысленное замечание о
том,
что в будущем пансионе
надо обращать особенное внимание на чистое белье девиц (ди веше) и
что «непременно должен буль одна такая хороши дам (ди даме), чтоб карашо про белье смотрель», и второе, «чтоб все молоды девиц тихонько по ночам никакой роман не читаль».
Мне
надо быть на похоронах
того самого раздавленного лошадьми чиновника, про которого вы… тоже знаете… — прибавил он, тотчас же рассердившись за это прибавление, а потом тотчас же еще более раздражившись, — мне это все надоело-с, слышите ли, и давно уже… я отчасти от этого и болен был… одним словом, — почти вскрикнул он, почувствовав,
что фраза о болезни еще более некстати, — одним словом: извольте или спрашивать меня, или отпустить сейчас же… а если спрашивать,
то не иначе как по форме-с!
Надо мной смейся, но ко мне мать приехала, — повернулся он вдруг к Порфирию, — и если б она узнала, — отвернулся он опять поскорей к Разумихину, стараясь особенно, чтобы задрожал голос, —
что эти часы пропали,
то, клянусь, она была бы в отчаянии!
— Я пришел вас уверить,
что я вас всегда любил, и теперь рад,
что мы одни, рад даже,
что Дунечки нет, — продолжал он с
тем же порывом, — я пришел вам сказать прямо,
что хоть вы и несчастны будете, но все-таки знайте,
что сын ваш любит вас теперь больше себя и
что все,
что вы думали про меня,
что я жесток и не люблю вас, все это была неправда. Вас я никогда не перестану любить… Ну и довольно; мне казалось,
что так
надо сделать и этим начать…
Заглянув случайно, одним глазом, в лавочку, он увидел,
что там, на стенных часах, уже десять минут восьмого.
Надо было и торопиться, и в
то же время сделать крюк: подойти к дому в обход, с другой стороны…
Мучительная, темная мысль поднималась в нем — мысль,
что он сумасшествует и
что в эту минуту не в силах ни рассудить, ни себя защитить,
что вовсе, может быть, не
то надо делать,
что он теперь делает…
Он не знал, да и не думал о
том, куда идти; он знал одно: «
что все это
надо кончить сегодня же, за один раз, сейчас же;
что домой он иначе не воротится, потому
что не хочет так жить».
Она тоже весь этот день была в волнении, а в ночь даже опять захворала. Но она была до
того счастлива,
что почти испугалась своего счастия. Семь лет, толькосемь лет! В начале своего счастия, в иные мгновения, они оба готовы были смотреть на эти семь лет, как на семь дней. Он даже и не знал
того,
что новая жизнь не даром же ему достается,
что ее
надо еще дорого купить, заплатить за нее великим, будущим подвигом…
Он только чувствовал и знал,
что надо, чтобы все переменилось, так или этак, «хоть как бы
то ни было», повторял он с отчаянною, неподвижною самоуверенностью и решимостью.
— А так-с, надо-с. Сегодня-завтра я отсюда съеду, а потому желал бы ей сообщить… Впрочем, будьте, пожалуй, и здесь, во время объяснения.
Тем даже лучше. А
то вы, пожалуй, и бог знает
что подумаете.
— Вы, впрочем, не конфузьтесь, — брякнул
тот, — Родя пятый день уже болен и три дня бредил, а теперь очнулся и даже ел с аппетитом. Это вот его доктор сидит, только
что его осмотрел, а я товарищ Родькин, тоже бывший студент, и теперь вот с ним нянчусь; так вы нас не считайте и не стесняйтесь, а продолжайте,
что вам там
надо.
Я пришел, и если вам
надо что, так спрашивайте, не
то позвольте уж мне удалиться.
—
Что? Священника?.. Не
надо… Где у вас лишний целковый?.. На мне нет грехов!.. Бог и без
того должен простить… Сам знает, как я страдала!.. А не простит, так и не
надо!..
В контору
надо было идти все прямо и при втором повороте взять влево: она была тут в двух шагах. Но, дойдя до первого поворота, он остановился, подумал, поворотил в переулок и пошел обходом, через две улицы, — может быть, безо всякой цели, а может быть, чтобы хоть минуту еще протянуть и выиграть время. Он шел и смотрел в землю. Вдруг как будто кто шепнул ему что-то на ухо. Он поднял голову и увидал,
что стоит у тогодома, у самых ворот. С
того вечера он здесь не был и мимо не проходил.
Ясно,
что теперь
надо было не тосковать, не страдать пассивно, одними рассуждениями, о
том,
что вопросы неразрешимы, а непременно что-нибудь сделать, и сейчас же, и поскорее.
«
Надо кончить с Свидригайловым, — думал он, — и во
что бы
то ни стало, как можно скорей: этот тоже, кажется, ждет, чтоб я сам к нему пришел».
— Просьба ваша, чтобы брата не было при нашем свидании, не исполнена единственно по моему настоянию, — сказала Дуня. — Вы писали,
что были братом оскорблены; я думаю,
что это
надо немедленно разъяснить и вы должны помириться. И если Родя вас действительно оскорбил,
то он должен и будет просить у вас извинения.
Да
чего: сам вперед начнет забегать, соваться начнет, куда и не спрашивают, заговаривать начнет беспрерывно о
том, о
чем бы
надо, напротив, молчать, различные аллегории начнет подпускать, хе-хе! сам придет и спрашивать начнет: зачем-де меня долго не берут? хе-хе-хе! и это ведь с самым остроумнейшим человеком может случиться, с психологом и литератором-с!
Я понимаю,
что это досадно, но на твоем месте, Родька, я бы захохотал всем в глаза, или лучше: на-пле-вал бы всем в рожу, да погуще, да раскидал бы на все стороны десятка два плюх, умненько, как и всегда их
надо давать, да
тем бы и покончил.
— Штука в
том: я задал себе один раз такой вопрос:
что, если бы, например, на моем месте случился Наполеон и не было бы у него, чтобы карьеру начать, ни Тулона, ни Египта, ни перехода через Монблан, а была бы вместо всех этих красивых и монументальных вещей просто-запросто одна какая-нибудь смешная старушонка, легистраторша, которую еще вдобавок
надо убить, чтоб из сундука у ней деньги стащить (для карьеры-то, понимаешь?), ну, так решился ли бы он на это, если бы другого выхода не было?
— А я за тебя только одну! Остри еще! Заметов еще мальчишка, я еще волосенки ему надеру, потому
что его
надо привлекать, а не отталкивать.
Тем,
что оттолкнешь человека, — не исправишь,
тем паче мальчишку. С мальчишкой вдвое осторожнее
надо. Эх вы, тупицы прогрессивные, ничего-то не понимаете! Человека не уважаете, себя обижаете… А коли хочешь знать, так у нас, пожалуй, и дело одно общее завязалось.
Мало
того, свою собственную казуистику выдумаем, у иезуитов научимся и на время, пожалуй, и себя самих успокоим, убедим себя,
что так
надо, действительно
надо для доброй цели.
Она говорит,
что лучше будет,
то есть не
то что лучше, а для чего-то непременно будто бы
надо, чтоб и Родя тоже нарочно пришел сегодня в восемь часов и чтоб они непременно встретились…
—
Что? Бумажка? Так, так… не беспокойтесь, так точно-с, — проговорил, как бы спеша куда-то, Порфирий Петрович и, уже проговорив это, взял бумагу и просмотрел ее. — Да, точно так-с. Больше ничего и не
надо, — подтвердил он
тою же скороговоркой и положил бумагу на стол. Потом, через минуту, уже говоря о другом, взял ее опять со стола и переложил к себе на бюро.
— Так к тебе ходит Авдотья Романовна, — проговорил он, скандируя слова, — а ты сам хочешь видеться с человеком, который говорит,
что воздуху
надо больше, воздуху и… и стало быть, и это письмо… это тоже что-нибудь из
того же, — заключил он как бы про себя.
— И
что тебе,
что тебе в
том, — вскричал он через мгновение с каким-то даже отчаянием, — ну
что тебе в
том, если б я и сознался сейчас,
что дурно сделал? Ну
что тебе в этом глупом торжестве
надо мною? Ах, Соня, для
того ли я пришел к тебе теперь!
Вот почему Петр Петрович положил, по приезде в Петербург, немедленно разузнать, в
чем дело, и если
надо,
то на всякий случай забежать вперед и заискать у «молодых поколений наших».
— Да
что те надо? Кто таков? — крикнул работник, выходя к нему. Раскольников вошел опять в дверь.
Но по какой-то странной, чуть не звериной хитрости ему вдруг пришло в голову скрыть до времени свои силы, притаиться, прикинуться, если
надо, даже еще не совсем понимающим, а между
тем выслушать и выведать,
что такое тут происходит?
— Так, мне очень
надо, — ответил он смутно, как бы колеблясь в
том,
что хотел сказать. Но в бледном лице его была какая-то резкая решимость.
— Всего легче! На таких-то пустейших вещах всего легче и сбиваются хитрые-то люди.
Чем хитрей человек,
тем он меньше подозревает,
что его на простом собьют. Хитрейшего человека именно на простейшем
надо сбивать. Порфирий совсем не так глуп, как ты думаешь…